Совет при Президенте Российской Федерации
по развитию гражданского общества и правам человека

Михаил Федотов: «Совет — это коллективный советник президента»

  • 26 Сентября 2017

Михаил Федотов: «Совет — это коллективный советник президента»[1]

Рисунок: Борис Жутовский


Михаил Александрович Федотов (родился в 1949 году в Москве) — потомственный юрист, государственный и общественный деятель, правозащитник. C октября 2010 года — председатель Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека, советник Президента Российской Федерации.

Окончил юридический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова (в 1968 году был отчислен со второго курса за участие в диссидентском движении, но по настоянию ряда профессоров смог продолжить учебу на вечернем отделении, одновременно работая репортером в газетах и журналах). Доктор юридических наук, профессор, Заслуженный юрист РФ. Вместе с Ю.М. Батуриным и В.Л. Энтиным создал новый жанр юридической научной литературы — инициативные авторские законопроекты. В этом жанре (в соавторстве) написал и опубликовал проекты законов «О печати и других средствах массовой информации», «О средствах массовой информации», «Об архивном деле и архивах» и др.

С 1990 года — заместитель Министра печати и информации РФ, в 1992-1993 годах — Министр печати и информации РФ, в 1993–1998 годах — Постоянный представитель РФ при ЮНЕСКО, имеет дипломатический ранг Чрезвычайного и Полномочного посла.

C 1998 года — секретарь Союза журналистов России, вице-президент Фонда ИНДЕМ, руководитель кафедры ЮНЕСКО по авторскому праву и другим правам интеллектуальной собственности ФГАУ ВПО «Национальный исследовательский университет “Высшая школа экономики”».

Был представителем президента России на процессах в Конституционном Суде РФ по делу КПСС, по делу Фронта национального спасения, а также по делу о введении наблюдательных советов на государственном телерадиовещании. Неоднократно представлял президента РФ на съездах народных депутатов и в Верховном Совете РФ. Был представителем правительства России в Конституционном совещании, членом президентской рабочей группы по проекту Конституции.

Награжден орденом Дружбы, медалью ЮНЕСКО в честь 50-летия Всеобщей декларации прав человека, медалью Русской православной церкви святого благоверного князя Даниила Московского. Лауреат премий союзов журналистов СССР и России, премии Правительства Российской Федерации в области печатных средств массовой информации, Премии имени о. Александра Меня, Премии Егора Гайдара и т.д.

Автор около 200 книг и статей по проблемам прав человека и конституционализма, интеллектуальной собственности и международного гуманитарного сотрудничества.



Как вы сюда попали?

Ред. Давайте о самом интересном: как случилось, что выбор пал на вас? Это назначение готовилось или все произошло спонтанно?

М.Ф. Конечно, готовилось! Просто его не я готовил. После того, как Элла Александровна Памфилова в июле 2010 года ушла в отставку, журналисты время от времени спрашивали меня, кто мог бы стать председателем Совета. И я неизменно отвечал, что прекрасная кандидатура — Александр Аузан, поскольку, во-первых, он пользуется авторитетом в правозащитном сообществе, во-вторых, всегда был в Совете правой рукой председателя, а в-третьих, имеет опыт работы с госаппаратом.

И вдруг в августе раздается телефонный звонок из президентской Администрации: «Михаил Александрович, вы не могли бы зайти?». Пришел, меня спросили: «Как вы видите работу Совета в будущем?» Я ответил, что готов по этому поводу написать отдельную бумагу, если есть интерес. Меня спросили: «А кого бы вы видели председателем?». Я, естественно, назвал Аузана. «Ну, а себя вы не видите в этой роли?» Я ответил: «Если президент скажет, что председателем совета должен быть Федотов, значит, будет Федотов». У меня, видите ли, есть комплекс вины — в 1995 году, когда я работал в Париже постпредом России при ЮНЕСКО, я уклонился от назначения помощником президента по правовым вопросам. И все последующие годы меня мучила совесть, что я в 95-м смалодушничал и отказал президенту. Ведь, может быть, именно моего участия не хватало в те годы в Кремле, чтобы предотвратить те или иные ошибки.

Ред. Когда вы первый раз встретились с президентом?

М.Ф. 5 октября 2010 года. Разговор длился около сорока минут. В какой-то момент Медведев спросил: «Так мне кого назначать председателем — вас или Аузана?». Я ответил: «Аузана». — «То есть вы отказываетесь?» — «Нет, не отказываюсь. Как вы решите, так и будет». Потом мы обсуждали, как организовать работу Совета, и я предложил модель, когда председатель Совета является одновременно советником президента. Это вытекает из концепции Совета как коллективного советника президента.

Ред. Объясните, потому что это у многих вызывает настороженность.

М.Ф. Президент мне тоже сказал: «Михаил Александрович, а вы не боитесь, что вы потеряете независимость?». Я ответил, что не боюсь, потому что всегда был независимым человеком — и министром, и послом. Просто мои представления о жизни совпадали с представлениями моего работодателя. Поэтому, продолжил я, если у нас с вами будут совпадать представления о добре и зле, а я надеюсь, что так и будет, то проблем с независимостью не возникнет. Да, конечно, есть определенные ограничения. Я не могу, например, публично критиковать президента, потому что я его советник. Я могу, и более того, я должен высказать президенту свое мнение по какому-то вопросу или по поводу какого-то его шага — но только президенту, и никому другому. И ни в коем случае не предавать это огласке. Так что определенная потеря независимости неизбежна.

Ред. Это минус, а преимущества позиции советника?

М.Ф. Возможность прямого, непосредственного контакта с президентом. Потому что только через президента мы можем добиться эффективного решения вопросов, которыми занимаемся, — тогда нам гарантирован успех. Это гарантия политическая, но должна быть еще гарантия аппаратная: гонять зайца по большому кругу наши чиновники умеют великолепно. Со статусом советника президента у меня гораздо больший аппаратный вес. Это очень важно для того, чтобы доносить решения Совета до структур Администрации Президента, до структур правительства, до различных государственных организаций, до губернаторов, мэров и т.д.

Ред. Вы сразу стали менять людей в Совете?

М.Ф. Никого я не менял! До моего назначения Совет потерял трех человек. Поэтому я предложил президенту дополнить состав. Так в Совет пришли Сергей Воробьев, Даниил Дондурей, Иван Засурский, Борис Кравченко, Леонид Поляков, Эмиль Паин, Леонид Радзиховский. Этим коллективом мы и проработали до мая 2012 года, когда на пост главы государства вернулся Владимир Путин.

Ред. Уход Медведева и возвращение Путина в мае 2012 года вызвало кризис в Совете: треть членов СПЧ решили его покинуть. Как вы смогли его преодолеть?  

М.Ф. А был ли кризис? Я бы назвал это естественным процессом ротации: когда меняется президент, консультативные органы при президенте тоже неизбежно переживают определенную перестройку. Просто раньше это проходило за закрытыми дверями, а в данном случае, что называется, на людях: через свободное выдвижение кандидатур, через голосование в Интернете. Конечно, было бы замечательно, если бы Совет сохранился в том виде, в котором он собрался 28 апреля 2012 года на последнюю встречу с Медведевым. Кстати, перечень поручений по итогам той последней встречи Дмитрий Анатольевич подписал утром 12 мая, в последние часы своего президентства. А когда 13 наших коллег по разным причинам — кто-то по политическим, кто-то по личным — покинули Совет, возникла необходимость восполнить эти потери.

Ред. Вам наверняка известно мнение бывшего председателя Совета Эллы Памфиловой: «Демократичная по форме, но цинично-лукавая по сути процедура виртуального голосования, конечно, принесет власти желаемый результат — мнение “большинства” поможет власти сформировать еще одну рядовую лояльно-имитационную структуру». Элла Александровна не права?

М.Ф. Абсолютно права. Первоначальная схема, предложенная президентской Администрацией, действительно не была оптимальной: кандидат, набравший в Интернете наибольшее число голосов, представляется на утверждение президенту. Это могло привести к тому, что в Совет попали бы суперпопулярные, но совершенно случайные для правозащитного сообщества люди: артисты, шоумены, футболисты, телеведущие. Но ведь в СПЧ нужно не петь и не забивать голы, а защищать права человека. В такой ситуации наши аксакалы наверняка пожелали бы выйти из Совета. В результате мы имели бы не кризис, а полный развал и потерю идентичности. Выработанная нами система отбора позволила минимизировать подобные риски: кандидатуру в состав Совета могла предложить не любая некоммерческая организация, а только имеющая не менее пяти лет стажа работы в области защиты прав человека или развития гражданского общества. Кроме того, мы спрофилировали каждое из 13 вакантных мест: «Общественное телевидение», «Защита прав уязвимых категорий граждан», «Проблемы миграции» и так далее. И учитывали реальный опыт кандидатов в соответствующей сфере. Только кандидаты, прошедшие столь строгий отбор, допускались к интернет-голосованию. Хотя в итоге единственный избиратель в процессе формирование СПЧ — президент России.

Ред. Именно так и случилось, когда президент Путин включил в состав Совета всех, кто вошел в «тройку» по каждой из 13 номинаций, а потом еще добавил Александра Брода, объявившего голодовку в знак протеста против того, что вы не допустили его к интернет-голосованию. Были опасения, что СПЧ в результате прихода столь большой группы новых членов станет просто ширмой, прикрывающей шероховатости «суверенной демократии».

М.Ф. Совет не был и не будет ничьей ширмой. Или это будет уже другой Совет с другим председателем. Состав, сформированный в 2009 году, включал в себя людей неудобных, колючих, но при этом профессиональных, знающих, пекущихся о судьбе страны. Я неоднократно разговаривал на эту тему с президентом Путиным: по его словам, он заинтересован в том, чтобы Совет был именно таким.

История повторяется?

Ред. А вам самому доводилось участвовать в несанкционированных уличных акциях?

М.Ф. Приходилось, и не раз. Не помню, участвовал ли я в первом правозащитном митинге — на Пушкинской площади, 5 декабря 1965 года. Но то, что принял участие во втором, который состоялся ровно через год, 5 декабря 1966 года, — это точно. В 1967 году, 22 января, был еще один митинг на Пушкинской площади, я в нем тоже участвовал. Слава богу, милиция меня не задерживала. Ну, и митинги тогда были не такие, как сегодня, когда выходят тысячи. Тогда выходили десятки — не тысяч, а человек. А в январе 1968 года я участвовал, как сегодня сказали бы, в пикетировании здания Московского городского суда, где судили наших товарищей-правозащитников — Алика Гинзбурга, Юру Галанскова, Лешу Добровольского и Веру Лашкову. Если мне память не изменяет, им инкриминировали статью 70 УК РСФСР — антисоветская агитация и пропаганда. Вот эта история вышла мне боком.

Дело было так. Мы стояли у здания суда на Каланчевке уже несколько часов. Было холодно и голодно. И мои товарищи послали к «трем вокзалам» за пирожками. Когда возвращался, еще издали увидел, что подъехала милицейская машина, и нескольких наших ребят задержали. Всем этим командовал некий милицейский старшина, которого я затем увидел в метро — мы оказались в одном вагоне. А я тогда был студентом второго курса юридического факультета МГУ, и у меня с собой были комментарии к Уголовному и Уголовно-процессуальному кодексам. Я сел рядом с этим старшиной и стал ему зачитывать: для задержания имеются такие-то и такие-то основания, а если задержание производится в нарушение требований закона, то это — уголовное преступление. Старшина молча слушал. Но когда объявили станцию «Кропоткинская» и я встал, чтобы пойти домой, он схватил меня за руку и сказал: «А теперь пойдем». И потащил в комнату милиции, где и был составлен протокол. В рапорте этого старшины было сказано, что я угрожал ему расправой, а я в своих объяснениях написал: «Разъяснял положения УК и УПК РСФСР». Ну, а через пару дней меня вызвали в деканат и вернули документы: так я был отчислен из Университета.

Ред. Насколько известно, за вас тогда вступились преподаватели.

М.Ф. Не просто преподаватели, а ведущие профессора, однокурсники моей мамы. Она была в институте душой художественной самодеятельности, к которой приобщилась еще на фронте, все ее знали, любили. Пришли к декану, который тоже учился с ними на одном курсе, и говорят: «Жора, это же сын Туси, ты что, забыл?!» Он ответил: «Ну ладно, пусть восстанавливается на вечернем. Авось никто не заметит». Конечно, свою роль сыграли и мои хорошие оценки по всем предметам, кроме истории КПСС. Пришлось доучиваться на вечернем отделении. Тогда же, кстати, началась моя журналистская практика. Студент-вечерник должен работать, и я устроился в газету «Вечерняя Москва» репортером отдела информации.

Ред. Словом, вы занимались деятельностью, которая, мягко говоря, не приветствовалась властью. И, насколько понимаю, ничуть не раскаиваетесь в этом.

М.Ф. Абсолютно. Я всегда делал то, что соответствует моим представлениям о справедливости и порядочности.

Ред. В таком случае от вас можно было ожидать большего понимания по отношению к тем, кто сегодня выходит на улицы вопреки запретам. «Нечего обижаться на полицию — она лишь выполняет требования закона», — заявили вы, комментируя прошедшие 26 марта 2017 года митинги против коррупции. Но ведь несколько десятилетий назад в примерно таких же выражениях говорили о ваших гонителях из «компетентных органов».

М.Ф. Секундочку, не совсем так. Даже совсем не так. Тот самый старшина милиции, задерживая моих товарищей, действовал вопреки закону. Даже в далеком от стандартов правого государства советском законодательстве заведомо незаконное задержание считалось преступлением. Что же касается сегодняшней ситуации, то, когда сотрудники полиции обеспечивают охрану общественного порядка, они, безусловно, выполняют требования закона. Но когда они хватают и сажают в кутузку человека, который просто стоит в толпе или идет по улице, когда применяют физическое насилие против того, кто не оказывает сопротивления, они сами нарушают закон. Я лично считаю, что у каждого полицейского, который выходит на публичные мероприятия, должен быть нагрудный видеорегистратор. И суд должен рассматривать эти видеозаписи как главное доказательство.

«Нужно шире использовать возможности аудио- и видеозаписи, здесь у меня никаких сомнений нет. И то, что говорили коллеги, я имею в виду и Мару Фёдоровну, и потом то, что говорила Людмила Михайловна в отношении споров, связанных с нарушением административного законодательства, и последних споров, которые возникли... Я не против того, чтобы посмотреть на вопрос ответственности милиции по такого рода процессам, ответственности, допустим, по уголовному праву, потому что вообще лжесвидетельство в любом случае является действительно преступлением. Но, мне кажется, очень важно, чтобы при рассмотрении таких дел использовались все-таки объективные доказательств данном случае я имею в виду не свидетельские показания, потому что они могут быть, скажем так, специальными и с одной, и с другой стороны, а все-таки аудио- и видеофайлы, и чтобы правовая, судебная практика была сориентирована на то, чтобы такие доказательства приобщать к делу, и чтобы можно было видеть, что все-таки реально делалось во время той или иной демонстрации, митинга, и на основании этого уже выносить соответствующие решения. Вот это, мне кажется, будет справедливым и в то же время будет исключать возможность манипулирования чьими-либо показаниями и с одной стороны, и с другой стороны».

Из выступления президента РФ Д.А. Медведева
на заседании Совета, 1 февраля 2011 года, Екатеринбург

Кстати, 28 апреля 2017 года вступила в силу новая редакция статьи 303 Уголовного кодекса. До этого она предусматривала ответственность за фальсификацию доказательств только по гражданским и уголовным делам. Но еще в феврале 2011 года члены Совета на встрече с президентом говорили о недопустимости ситуации, когда сотрудник полиции, выступая в суде в качестве свидетеля по делу об административном правонарушении, может безнаказанно давать заведомо ложные показания. И поставили вопрос о том, чтобы за подобное была установлена ответственность. Прошло шесть лет, и такая норма появилась в Уголовном кодексе: фальсификация доказательств по делам об административных правонарушениях стала уголовным преступлением. За это предусмотрено наказание вплоть до четырех месяцев ареста. Это серьезно.

Ред. Считаете, это повлияет на ситуацию?

М.Ф. Не сразу, конечно, но не может не повлиять. Тот, кто преступает закон, должен сознавать, что рано или поздно его призовут к ответу. Именно это я пытался втолковать милицейскому старшине в январе 1968 года. Я сказал ему: «Настанет время, и вы понесете наказание за то преступление, которое сегодня совершили». 

Ред. Знаете, что-то я сомневаюсь, что «ваш» старшина понес какое-либо наказание.

М.Ф. Полагаю, вы правы: он уже и тогда был далеко не молод. Но я человек не кровожадный. Мне жалко всех, кто страдает от столкновений между демонстрантами и полицией. Страдают ведь и те, и другие. А виноваты прежде всего власть, которая отказывается согласовывать публичные мероприятия, и те организаторы публичных акций, которые не желают идти на компромисс при выборе места их проведения. Пример — манифестация, которая прошла в Москве 29 апреля 2017 года. Правительство Москвы предложило провести ее на проспекте Академика Сахарова. Очень достойный и наполненный глубокой символикой вариант. Там уже проводились в прошлом подобные массовые мероприятия, и проводились вполне успешно. Никаких проблем, столкновений, задержаний не было. Однако организаторы акции «Надоел» не соглашались ни на что, кроме Славянской площади и Ильинки, где все было перекопано. На том основании, что им нужно передать обращения в Приемную Президента. Но для этого не требуется устраивать «демонстрацию», а именно так было указано в поданном в мэрию уведомлении. В Приемную каждый день приходят люди, выстаивают очередь, передают обращения, излагают специалистам свои проблемы. Именно так столичные власти все организовали и 29 апреля. Собственными глазами видел, как спокойно эта акция прошла в Москве. Но в некоторых других городах, к сожалению, не обошлось без эксцессов, в том числе массовых задержаний. Будем разбираться по каждому такому случаю.

Ред. Мартовские митинги против коррупции прошли, как известно, намного менее мирно. Причем ряд ваших коллег по Совету вину за это возлагает на власти. В заявлении, подписанном 25 членами СПЧ, отмечается, что инициативные группы по проведению митингов и шествий в подавляющем большинстве случаев, в том числе в Москве, получили немотивированные отказы в их проведении. Следовательно, закон нарушили чиновники, а не граждане, вышедшие на несогласованный митинг. Вашей подписи под этим заявлением нет. Вы не согласны с ним?

М.Ф. Во-первых, как председатель Совета я подписываю только решения и заявления Совета. Данное заявление было сделано группой членов Совета, но заявлением Совета оно так и не стало: не получило большинства голосов.

Ред. И как голосовали вы сами?

М.Ф. Согласно регламенту Совета председатель голосует последним, чтобы тем самым не оказывать влияния на исход голосования. Поэтому я никогда не голосую, пока Совет не примет решения. Поймите: я — не Совет, а всего лишь дружественный интерфейс Совета, коммуникатор между ним и Администрацией Президента, правительством, полицией и так далее. Но у меня, безусловно, есть свое отношение к тому, что написано в этом заявлении. И я действительно не во всем с ним согласен.

Крым наш?

Ред. Ежегодно 18 марта Россия отмечает присоединение Крыма. Для вас этот день — праздник?

М.Ф. У меня каждый день праздник, когда удается решить хоть какую-то проблему, хоть чем-то помочь людям. Я никогда не забуду, как весной 2013 года мы пытались помочь 25-летней Маргарите Чарыковой, про которую в СМИ писали, что у нее очень серьезное врожденное заболевание, а наши наркополицейские держат ее в СИЗО. По моей просьбе член Совета Андрей Бабушкин навестил ее в СИЗО и сделал вывод, что она там просто гниет заживо, хотя формально ее заболевание не подпадает под соответствующее правительственное постановление.

И тогда я обратился к директору Федеральной службы по контролю за оборотом наркотиков Виктору Иванову с просьбой решить вопрос об изменении меры пресечения. Проходит неделя, десять дней. Ответа нет. Тогда я ему позвонил, сказал, что суд должен на следующий день рассматривать продление срока содержания под стражей этой девушки. Он перезвонил через полчаса, сказал, что они не будут настаивать на продлении ее ареста. На следующий день она уже была дома, а в конечном итоге Маргарита получила условное наказание. Но главное: она осталась на свободе и смогла продолжать лечение. Для меня это был настоящий праздник.

Ред. Но есть много других историй — гибель Сергея Магнитского, Веры Трифоновой, длительная голодовка Надежды Савченко…

М.Ф. Поэтому мы и ходили к Савченко в СИЗО вместе с Лизой Глинкой, чтобы она не повторила судьбу Магнитского[2]. Мы обращались к генпрокурору, председателю Следственного комитета, чтобы изменить ей меру пресечения на домашний арест. Капля точит камень не силой удара, а систематичностью падения.

Ред. Вы все-таки не ответили на мой вопрос. Является ли присоединение Крыма для вас праздником?

М.Ф. Для меня является праздником то, что решение крымской проблемы не было связано с насилием, с человеческими жертвами. Мировая история знает два способа изменения границ между государствами. Один способ — международный договор. Здесь этого не было, к сожалению. Второй способ — война. Здесь этого тоже не было, к счастью. Надеюсь, что когда-нибудь эта проблема будет урегулирована.

Ред. Как вы отслеживаете ситуацию с российскими солдатами, которые были на Украине?

М.Ф. Мы регулярно встречаемся с представителями Минобороны и комитетов солдатских матерей. Осенью провели расширенное заседание нашей постоянной комиссии по военно-гражданским отношениям, разбираясь с проблемами социальной защиты военнослужащих, — это и жилье, и медицинское обслуживание, и выплаты пособий в связи с ранениями и гибелью. Тут у нас с Минобороны полное взаимопонимание. Когда появляется сигнал, что каких-то военнослужащих пытаются направить на Украину, по каждой фамилии, которая становится нам известна, Совет разбирается вместе с Минобороны.

Ред. Мы каждый день слышим, что на Украине к власти пришли фашисты, но Россия отрицает, что ее военные воюют на Украине. Почему нельзя прямо сказать: мы направили туда своих людей, чтобы спасти жителей Юго-Востока? Это же правильная миссия?

М.Ф. Уверен, если бы у украинской стороны были доказательства присутствия российских регулярных войск на территории Украины, то она бы их предоставила. Но единственный широко известный случай, когда регулярная воинская часть была на территории Украины, — это история с заблудившимся бронетранспортером. Несомненно, на Донбассе есть российские добровольцы, но это уже другая — кстати, очень болезненная — тема.

Ред. Сергей Кривенко, член СПЧ, говорит, что там есть российские военнослужащие.

М.Ф. Мы с ним обсуждали эту тему и по всем конкретным фамилиям разбирались вместе с Минобороны. Но главное — Совет по правам человека занимается и российскими гражданами, которые воюют на Украине, и украинскими детьми, которые попадают под бомбы и снаряды. В Совете есть очень разные точки зрения на ситуацию в Донбассе, но все едины в одном: надо закончить воевать. В этом едины все члены Совета, подписавшие заявление от 5 мая 2014 года.


Заявление в связи с трагическими событиями в Одессе и Донецкой области

Чудовищная трагедия, имевшая место в Одессе 2 мая 2014 года, когда в результате уличных столкновений между противоборствующими политическими группировками, действий радикалов, в огне пожара и вследствие насилия на улицах погибли 46 и были искалечены многие десятки людей, а также продолжающиеся вооруженные столкновения в городах Донецкой области, ежедневно пополняющие список жертв среди граждан Украины, вынуждает Совет выступить со следующим заявлением: 

– Совет скорбит и выражает глубокое соболезнование близким погибших; 

– Совет призывает компетентные органы Украины допустить в затронутые насилием регионы иностранные, в том числе российские, гуманитарные миссии с целью оказания медицинской и психологической помощи пострадавшим; 

– Совет призывает межправительственные структуры, в первую очередь ОБСЕ и ООН, приложить все возможные усилия для организации переговоров между противоборствующими сторонами. Совет готов выступить партнером миссии наблюдателей ОБСЕ в этом процессе, который жизненно необходим для Украины, России и Европы в целом; 

– Совет призывает все стороны конфликта сделать вывод из одесской трагедии и воздерживаться от любого насилия, создавая общественные и политические структуры гражданского диалога; 

– Совет призывает Верховную Раду к тщательному и открытому расследованию одесской трагедии с участием наблюдателей от ОБСЕ, ООН, а также от гуманитарных и правозащитных организаций; 

– Совет также призывает Верховную Раду остановить применение вооруженных сил, тяжелой техники и авиации в Донецкой и других областях и перейти к мирным переговорам с  оппозицией, сформировав структуры переговорного процесса. Одновременно Совет призывает вооруженную оппозицию также отказаться от применения оружия и перейти к переговорам при посредничестве ОБСЕ; 

– Совет настаивает на публикации списков всех задержанных, захваченных и арестованных с обеих сторон и призывает к их немедленному освобождению под контролем международных наблюдателей. Совет призывает структуры ОБСЕ и другие международные организации сотрудничать в этом вопросе со всеми сторонами конфликта. 

Совет надеется, что желание спасти Украину от сползания в полномасштабную гражданскую войну путем организации полноценного гражданского диалога между всеми сторонами конфликта возобладает над политическими амбициями. 

5 мая 2014 года»

Заявление подписали: Светлана Айвазова, Лев Амбиндер, Андрей Бабушкин, Радик Батыршин, Евгений Бобров, Мария Большакова, Игорь Борисов, Александр Брод, Александр Верховский, Сергей Воробьёв, Елизавета Глинка, Павел Гусев, Иосиф Дискин, Даниил Дондурей, Наталия Евдокимова, Иван Засурский, Кирилл Кабанов, Игорь Каляпин, Мария Каннабих, Сергей Караганов, Ирина Киркора, Алексей Козырев, Юрий Костанов, Борис Кравченко, Сергей Кривенко, Станислав Кучер, Анатолий Кучерена, Яна Лантратова, Владимир Легойда, Раиса Лукутцова, Тамара Морщакова, Александр Мукомолов, Евгений Мысловский, Леонид Никитинский, Елена Николаева, Леонид Парфенов, Игорь Пастухов, Сергей Пашин, Леонид Поляков, Мара Полякова, Элла Полякова, Владимир Ряховский, Николай Сванидзе, Анита Соболева, Михаил Терентьев, Елена Тополева-Солдунова, Михаил Федотов, Ирина Хакамада, Сергей Цыпленков, Павел Чиков, Гарий Чмыхов, Илья Шаблинский, Владимир Шапошников, Максим Шевченко, Лилия Шибанова, Игорь Юргенс, Андрей Юров.

 

 

Ред. Вы считаете, что Россия виновата в событиях в Донбассе?

М.Ф. Полагаю, что нет. Насколько я понимаю, у жителей Донбасса были иные представления о лучшей жизни, чем у жителей Киева и других регионов Украины. Но силовая операция, переросшая в гражданскую войну, — худшее из всех возможных средств разрешения разногласий. Я думаю, с самого начала можно было найти решения, чтобы предотвратить жертвы. Надеюсь, что ситуация постепенно нормализуется. Но для этого нужно, чтобы и с одной, и с другой стороны были более рассудительные люди, стремящиеся найти компромисс, а не устроить очередную провокацию. Например, недавно Верховная Рада объявила занятые ополченцами районы Донбасса временно оккупированными территориями. Зачем этот популистский выплеск эмоций? Ведь очевидно, что он вызовет у другой стороны абсолютное неприятие. Я убежден, что обеспечить выполнение минских договоренностей можно только при наличии обоюдного желания сторон нормализовать отношения.
 

Какие законы нужны?

Ред. Совет разрабатывал немало инициатив. Многие ли из них учитываются в законодательстве?

М.Ф. Совет много чего разрабатывал, и много чего было принято — хотя бы проект об общественном телевидении. Пока не было нашей инициативы, его не существовало. Его можно критиковать, можно не соглашаться со схемами его финансирования, но оно появилось[3]. Появились законы об общественном контроле[4] и признании российскими гражданами лиц, имевших российские паспорта, но не попавших в соответствующие базы данных, — а это порядка 60 000 человек[5]. Благодаря Совету в 2013 году прошла амнистия к 20-летию Конституции. Мы разработали проект амнистии[6]. Следом мы разработали проект новой амнистии, к 70-летию Победы. Ее действие коснулось около 240 тысяч человек[7]. А сейчас, в 2017 году, мы предлагаем объявить амнистию по случаю 100-летия революции в России[8]. Мне лично очень дорога в нашем проекте идея административной амнистии: такой еще никогда в нашей стране не было, а она может затронуть интересы миллионов людей.

Еще одним достижением Совета стало учреждение Государственной премии за выдающиеся достижения в области правозащитной и благотворительной деятельности. С такой инициативой выступила наша Доктор Лиза на встрече президента Путина с Советом 4 сентября 2013 года. Она сказала: «Надо поднять престиж людей, которые занимаются гуманитарной и благотворительной деятельностью. Есть литературные премии, есть государственные премии за какие-то произведения и так далее, но нет премии для людей, которые бесплатно помогают другим людям в очень тяжелой ситуации. Мы бы с Михаилом Александровичем просили, знаете, поднять престиж. Мы же не денег просим и не грантов, а вот поднять наш престиж, не давая нам эти премии, а дать тем, кто придет после нас».

Но судьба распорядилась иначе: первым лауреатом правозащитной государственной премии стала именно Елизавета Глинка. А через две недели она погибла в авиакатастрофе над Черным морем, сопровождая гуманитарный груз в Сирию.

Есть люди, которые сомневаются, может ли быть государственная премия за правозащитную деятельность. Они исходят из того, что правозащитник защищает человека от государства. Я полагаю, что правозащитник защищает человека не от государства, а от безобразий, которые творятся от имени государства. Поэтому такая государственная премия — это признание государством заслуг правозащитника в борьбе с несовершенством государства. Защищая права человека, правозащитник заставляет государство становиться лучше, гуманнее, человечнее.

 

«Увы, без управления в ручном режиме режим сам собой становится строгим и даже особым. Но ведь каждому должно быть ясно, что нужно выстраивать систему, которая бы сама себя поддерживала в состоянии равновесия и чистоты: легитимную, прозрачную, конкурентную, открытую».

Из выступления Михаила Федотова на встрече Президента РФ Владимира Путина с Советом 4 сентября 2013 года

 

 

Ред. Поправки в Закон «Об общественном контроле за соблюдением прав человека в местах принудительного содержания» стали примером совместной работы с Общественной палатой РФ. Как строятся отношения Совета с другими институтами гражданского общества? С той же Общественной палатой из-за формирования общественной наблюдательной комиссии (ОНК) возник конфликт?

М.Ф. Могу сказать, что есть желающие вбить между нами клин и противопоставить Общественную палату и СПЧ. Но это попытка с негодными средствами. У нас с Общественной палатой давно сложились отношения партнерства и сотрудничества. Мы проводим многие мероприятия совместно, многие инициативы выдвигаем совместно. У нас много общих тем, и споры мы решаем мирными средствами. Никакого конфликта с Общественной палатой нет.

Мы прекрасно сотрудничаем с Уполномоченным по правам человека в РФ Татьяной Москальковой. По очень многим вопросам придерживаемся близких позиций. Хорошо идет работа с бизнес-омбудсменом Борисом Титовым, в частности, по законам, касающимся прав предпринимателей и гуманизации уголовного законодательства. Надеемся, что у нас сложатся отношения и с новым детским омбудсменом Анной Кузнецовой.

Ред. Вернемся к вашему проекту поправок в Закон об ОНК. Члены ОНК нередко сталкиваются с произвольным толкованием сотрудниками Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН) но [скоро здесь появится полная версия]

© 1993-2018 Совет при Президенте Российской Федерации 
по развитию гражданского общества и правам человека

Ошибка в тексте? Выдели её и нажми:
ctrl + enter