Совет при Президенте Российской Федерации
по развитию гражданского общества и правам человека

Лекция Леонида Никитинского "Журналистика и пропаганда в картине современного постмодерна"

  • 11 Мая 2016

На cайте проекта "Открытая Россия" опубликованы видеозапись и стенограмма лекции члена Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека, секретаря Союза журналистов России Леонида Никитинского, которую он прочел в лондонском клубе. Название лекции "Апология журналистики. Журналистика и пропаганда в картине современного постмодерна".
 


ВИДЕОЗАПИСЬ ЛЕКЦИИ


СТЕНОГРАММА

Источник: сайт "Открытая Россия"


Давайте я начну издалека. 1992 год, я работал в газете «Комсомольская правда». Это была совсем другая «Комсомольская правда» — достаточно серьезная газета. У нее был тираж 22 миллиона экземпляров, что по нынешним временам просто невозможно. Всем членам редколлегии полагалась дача, и мы, начиная с обозревателя, жили на дачках — в таких сарайках, в которых сегодня жить никто не стал бы, на четверых, без отопления. Тем не менее мы были номенклатурой.

Конечно, газета «Правда» жила на дачах получше. Главный редактор тоже жил на даче получше. Но у нас была по тем временам вполне приличная зарплата, и мы с упоением пилили сук, на котором сидели.

Я пришел в 1989 году в «Комсомолку» и был первым в ее истории беспартийным обозревателем. Это было такое странное время, когда мы фактически за государственные деньги ругали, писали правду, как мы ее тогда понимали. И долгое время я думал, что это случайное историческое завихрение, что так не бывает, — просто такое короткое время.

Потом я поездил по заграницам и понял, что так не только бывает, но так, в принципе, и должно быть.

Немножко забегая вперед: когда Путин встречался с Советом по правам человека 1 октября прошлого года, мне позволили выступить перед ним на тему журналистики. Там очень много людей, и каждый хочет что-то сказать, и еще надо пробиться. Когда я закончил, Путин такой вопрос задал: «Значит, вы хотите, чтобы вы нас ругали, а мы вам платили деньги?» Последнее слово все-таки осталось за мной. Я нажал микрофон и говорю: «Владимир Владимирович, именно так. Я хочу, чтобы мы вас ругали, а вы нам платили деньги». Меня тогда поддержал Коля Сванидзе.

На самом деле общество, которое понимает, что такое журналистика и зачем она нужна, должно сознательно ее поддерживать.

Я не случайно начал с этих дачек. Там в 1992 году мы готовили революцию в российской прессе. Это было последнее лето социализма; в 1993 году их уже приватизировали. Кому-то повезло. Если бы мы не ушли из «Комсомолки», мне бы тоже досталась в Мамонтовке дачка с землишкой — было бы здорово. Но не сложилось.

А мы готовили такую революцию: предстояло акционирование «Комсомолки». Было две стратегии.

Главный редактор Владислав Фронин, который теперь главный редактор «Российской газеты», был немножко в стороне — ждал, смотрел, кто победит. Это зависело от того, как акции распределятся, как проголосуют.

Владимир Сунгоркин, который сейчас по-прежнему возглавляет «Комсомолку», но уже совершенно другую, предлагал модель таблоида, — тоже по заграницам поездил и понял, что бывают таблоиды. Но он говорил немножко другое: «Вот у нас будет на последней странице голая задница, но зато у нас на первой полосе будут серьезные материалы, настоящая аналитика».

Этого не получилось, потому что все это выродилось в совершенный таблоид. И туда же прибежала пропаганда. Потому что, собственно, пропаганда ищет там, где большая аудитория. Большая аудитория формируется таким контентом —немножко похабным и облегченным.

«Комсомолка» родила все три ветви российской журналистики, какие сегодня есть. Это «Российская газета» — туда часть команды ушла — пропаганда и официоз. Хотя там хорошие материалы бывают. Вообще, чистый материал в природе не встречается. Вполне может быть хороший материал в плохой газете, а плохой — в хорошей. Но смысл в том, что вот есть такая газета, она содержится за государственные деньги и в принципе пропагандистская.

Есть желтая «Комсомолка». Я Сунгоркина уважаю, потому что он сделал то, что хотел. Мы с ним остались в дружеских отношениях. Но у него масса эпигонов, которые понаделали желтых газет. Это просто засилье, особенно в провинции. И, конечно, телевидение почти все желтое.

И, наконец, третья ветка — команда, которая ушла во главе с Муратовым. Это «Новая газета».

Я могу назвать дату рождения всех трех ветвей: 13 ноября 1992 года — дата этого акционерного собрания. Мы все там переругались и разделились. И так оно пошло.

Теперь я хочу поговорить о журналистике. Я надеюсь, что этот разговор будет глубже сегодняшнего политического. Хотя я готов ответить и на какие-то вопросы, которые будут связаны с политикой в России, но я исхожу из того, что политика — преходящая вещь, государства, увы, тоже.

Смысл журналистики состоит в оппонировании власти в некоем публичном пространстве.

У нас проливается очень много слез — причем проливают их люди, которые еще из старых советских времен, — по поводу того, что, вот-де никакой власти сегодня у журналистов нет, никто нас не слушает.

Я тоже помню это ощущение, потому что я начинал в журнале «Крокодил», хотя был уже тогда зрелым юристом, кандидатом юридических наук. Но в журналистику я пришел внештатником «Крокодила».

У меня до сих пор где-то в ящике лежит это волшебное удостоверение «Крокодила», красной хорошей кожи. Тогда оно открывало любую дверь. В гостиничный ресторан можно было только по этому удостоверению попасть.

И действительно было ощущение большой власти, потому что я понимал, что если я куда-то поехал и буду писать фельетон, то этого человека по максимуму — посадят в тюрьму, по минимуму — он схлопочет партийный выговор. Просто я понимал, что эта власть была совершенно не моя. Это была власть отраженная, поскольку и журнал «Крокодил», и этот директор завода, условно, — они все подчинялись ЦК КПСС.

Эта отраженная власть есть и сегодня. «Болотное дело», между прочим, началось с передачи по телевидению, по НТВ. Такая власть сохранилась. Но такой власти я бы не хотел.

У остальных нас, в том числе в «Новой газете», конечно, есть ощущение: что ты ни пиши, ничего не происходит. Я как-то шел по редакции, а навстречу — Муратов и два огромных человека. Хотя они в штатском, но сразу понятно кто — с такими шеями. И он говорит: «О! Смотрите, это генерал такой-то — замначальника московской милиции. А это генерал такой-то. А это Леонид Никитинский — наш судебный обозреватель».

Вдруг один из этих генералов бросается мне на шею со всей ментовской искренностью и говорит: «Ой! Мне так нравится, как вы пишете!» И я думаю: «Ну, я же все время пишу, какой ты козел». А ему нравится! И я понимаю, что ему нравится, потому что он это читает, как художественную литературу. Он понимает, что ничего не будет, — написал я, не написал. А так, молодец малый, хорошо пишет.

И вот это ощущение, что мы как бы ни на что не влияем, — оно, с одной стороны, есть, с другой — надо как-то жить. Ну, не влияем и ладно.

Иначе не бывает.

И тут очень ответственная задача, потому что будущие историки все равно будут читать «Новую газету». Они будут читать и другие, но я думаю, что «Новая газета» будет не последнее, что они прочтут. И через 15 лет историю будут писать из того, что мы нашли. То, что Рома Анин напечатал про Panama papers, — вот это и будет история.

В России принят термин «средства массовой информации». Его переводят как «масс-медиа», но это другое слово. В масс-медиа «медиа» имеет оттенок проводника, соединения чего-то с чем-то. Здесь этого оттенка нет. Здесь есть слово «средства», которое появилось, как мне удалось выяснить, еще в 1950-х годах, когда какое-то постановление ЦК КПСС и Совета министров так и называлось: «О средствах массовой информации и пропаганды».

Потом слово «пропаганда» аккуратно было убрано, но осталось слово «средства». Этот оттенок слова «средства» всегда сохраняется. И замечание Путина: «Как же это, я вам буду платить, а вы меня будете ругать?» можно перевести так: «Так вы же мое средство!» А я ему отвечаю: «С чего вы взяли, что я ваше средство? Это не так».

Западные газеты возникали в условиях рынка. Они возникали сразу как некий полезный для общества институт, который мог сам себя прокормить. В России таких газет не было никогда.

«Колокол» Герцена уже был пропагандой, хотя и в другую сторону. Эти газеты никогда не создавались как институт для всех и способный себя прокормить. «Прокормить» тут очень важно. Осталось отношение к средствам, которое выражается обычно идиомой «кто девушку ужинает, тот ее и танцует».

Есть такой человек в России — Алексей Волин: достаточно яркая фигура, замминистра связи и массовых коммуникаций. И он с перехлестом, конечно, артикулирует некое отношение. Все время он говорит, что СМИ — это бизнес. Было его знаменитое выступление на журфаке МГУ перед студентами, где он сказал: «Вы должны работать на дядю. Готовьтесь: что вам дядя скажет, то вы и должны писать, потому что СМИ — это бизнес».

На самом деле это бизнес очень своеобразный, опирающийся, как и все в России, на лучшее полезное ископаемое — на бюджет. Но я-то понимаю, что надо разделять эти самые СМИ и журналистику. Если к СМИ можно еще относиться как к бизнесу, то журналистика — это вообще не бизнес, а что-то совсем другое.

«Средства массовой информации»: слово «средства» только сохранило смысл.

Никакой информации там уже нет. А самый тяжелый вопрос состоит в этой их массовости.

Да, «Комсомолка» 1992 года, у которой тираж был 22 миллиона, — это действительно была массовая газета. В ней были разные материалы. Что-то кому-то могло понравиться, что у кого-то могло вызвать отвращение, но это могло обсуждаться между людьми с совершенно разными убеждениями. Они все прочли эту газету, начали спорить: это так, это не так.

Сегодня мы имеем совершенно другую ситуацию, к сожалению. И это самый больной вопрос. Сегодня это, во многом, стало возможным благодаря социальным сетям, потому что каждый сформировал свою страничку. Значит, то, что вам нравится, там появляется; то, что вас раздражает, вы забанили, и его там нет, — вот ваш собственный мир.

По-моему, Муратов придумал такую аллегорию: Россия распалась на страну Facebook и страну «Вконтакте». Условно говоря, если мы верим социологам насчет 14 и 86 процентов, 14% сидят в Facebook, а 86% сидят в «Вконтакте». И никаких дискуссий нет, там все со всеми согласны. Эти два пространства вообще перестали пересекаться. А феномен «Комсомолки» сегодня, скорее всего, просто невозможен.

Примеры, чтобы было понятно. 14 ноября 2014 года в передаче на «Первом канале» Миша Леонтьев… Я называю его Миша, потому что мы когда-то были приятели, давным-давно. Это сейчас он зам Сечина в «Роснефти», а когда-то Мишка — главный редактор газеты «Сегодня». Вот он на «Первом канале» вытащил снимок: летит «Боинг», рядом истребитель. И версия: ага, этот истребитель, не помню чей, сбил этот «Боинг».

Тут же выясняется к вечеру, потому что есть интернет, — время года не то, поле не то, «Боинг», похоже, что и не «Боинг», истребитель не на той высоте, вообще снимок сделан не с той высоты. То есть все это абсолютный фейк.

Более свежий пример — Дмитрий Киселев на «Первом канале» демонстрирует чей-то фальшивый аусвайс, на котором цитата из Гитлера, — говорят, тоже поддельная. Цитата такая: «Россию мы сможем победить, когда украинцы и белорусы поверят, что они не русские». Он демонстрирует с печатями, с орлами фашистскими этот аусвайс, выдает свою версию: «Вот вы видите, там, Украина, то-то, то-то». Тут же, мгновенно появляется разоблачение.

Мне понравилось, как написал кто-то, кто хорошо знает немецкий, что этот документ написан в стиле «гроссен собакен зубен клац-клац». И там написано два S вместо «ß», так стали писать после реформы орфографии 1996 года. В общем, у них там, в аусвайсе — ну чистая ерунда! Ну, все распятые мальчики тут же летают.

Вот как может Леонтьев или Киселев, которые все-таки, несомненно, профессионалы, — не скажешь же, что это дети какие-то, — как они с такой легкостью оперируют фейковыми вещами?

На поверхности лежит ответ, что, дескать, они не дорожат репутацией. Но мы полезем поглубже и скажем: а репутацией перед кем? Вот в той стране «Вконтакте», для которой они работают, у них с репутацией все в порядке, и там ничего не надо доказывать. Там все согласны. Там этих мальчиков распятых полно. Страна Facebook отреагировала, все это разоблачила, но осталась в своем контуре. В другой это даже, если и дошло: «Все равно, все равно это правда» — все равно правильная цитата, так Гитлер и думал.

Но благодаря интернету эти два народа теперь становятся совсем разными: у каждого возникает своя повестка, свой язык, своя культура, ходят в разное кино, обсуждают разную литературу.

И, увы, это очень трагичная штука. Если бы мы были Чехословакией, которая мирно разошлась, — вот у нас есть территория Чехии, территория Словакии, договорились, как супруги, развелись мирно, по-хорошему поделили имущество, ну и хорошо! Но, к сожалению, мы не можем этого сделать. Эти народы вынуждены жить вместе.

В конце концов, я и переживаю за тот народ. Я ведь себя считаю его частью. Меня все время пытаются маргинализировать и сказать: «Ты вообще никто, иностранный агент и нам тут не нужен». Но я-то себя считаю частью этого народа в какой-то мере, я на тот народ тоже хочу работать. Сделать это довольно сложно, потому что туда не достучишься. И там есть такой миф, что мы все иностранные агенты, и что с нами разговаривать.

Что же собой представляет поляна, на которой работают журналисты? Она постоянно минируется. Прямые административные меры преследования — увольнения главных редакторов и нападения на журналистов — это все до сих пор имеет место и, может быть, даже усиливается.

Вот мы видим, что сейчас были обыски у Прохорова, — его вынуждают продать РБК. Очень жалко: прекрасно были созданы и газета, и канал. Я думаю, что он пока просто торгуется. Купит РБК, скорее всего, Ковальчук. Елизавета Осетинская ушла в отпуск явно не по своей воле. Это иллюстрация, что такие точечные наезды продолжаются. Так же, как продолжаются нападения на журналистов.

Я не так давно ездил в командировку в Калининград. Там есть главный редактор газеты «Новые колеса» Игорь Рудников. Скорее всего, нападение на него было вызвано тем, что он выступил против строительства в Светлогорске какого-то чудовищного здания на побережье. На него уже было нападение — в 1998 году, и Рудников с тех пор ходит с охранником (охранник — его же друг, какой-то «афганец», — он и водитель, и охранник, и постоянно его сопровождает).

Рудников пошел обедать в кафе прямо в центре Калининграда, рядом с гостиницей, где я всегда останавливаюсь. Хорошее кафе, модное, там дети и много народа в обед. Охранник, естественно, с ним обедать не пошел, остался в машине у дверей, в прямой видимости. И на выходе из этого кафе его просто стали пырять ножом. Это происходило буквально 10 секунд, но он потерял огромное количество крови. В общем, чудом его спасли — он должен был умереть. Кто-то душил его сзади за горло и одновременно бил ножом, чудом не задел почку.

Я поговорил с главным полицейским в Калининграде; кстати, умный человек. Но вот тоже интересное отступление. Полицейский, с которым я поговорил, — такой, как это называлось, «честный мент». Михаил Борисович сразу меня понял бы, потому что есть такой тип — он мент, но он порядочный. Он в угрозыске работал, но последние пять лет перед назначением начальником полиции он возглавлял Центр «Э». Вообще, это история известная, потому что Центры «Э» — это бывшие рубоповцы, то есть настоящие борцы с организованной преступностью. Там следаки настоящие, хорошие. Когда их всех стали загонять в Центр по борьбе с экстремизмом, они сначала повозмущались, типа: «Нам западло, потому что мы же как бы честные менты, а нам какой-то ерундой заниматься. Каких-то ''болотных детей'' ловить». Часть из них ушла, но большинство перешло — ну как, при погонах, у них пенсия…

Пока этот начальник был в Центре «Э», он, конечно, потерял и квалификацию, и агентуру, и все на свете, но интересно не это. Там так никого и не нашли, хотя есть портреты людей, фотороботы, кто в этом кафе сидел; нашли машину, на которой они уехали, все вроде бы нашли, но, видимо, нет там особой политической воли кого-то искать.

И вот этот начальник полиции и губернатор, с которыми мне удалось поговорить, отвечают: «Да что тут такого? Подумаешь, потыкали человека перочинным ножиком…» На самом деле это было практически убийство.

Вот цифра, которую приводит Союз журналистов России: 350 журналистов были убиты с начала 90-х. Наверное, просто в кучу свалили всех, потому что то, что убили журналиста, не значит, что убили за журналистскую деятельность. Может быть, это бизнес; может быть, кирпич на голову упал, — вряд ли это точная цифра. Но уж человек 50 точно есть — чисто журналистских убийств. Из них раскрыты, насколько я могу вспомнить, только дела Анны Политковской и Игоря Домникова.

Мы сейчас поднимаем вопрос по этому нападению в Калининграде, в том числе через Совет по правам человека. Пытаемся поднять через Союз журналистов, чтобы такие нападения были признаны как нападение на общественного деятеля — есть в Уголовном кодексе такая статья, и там другие сроки давности, можно монтировать вместе: убийство плюс нападение на общественного деятеля.

Никакой реакции — значит, никто не хочет это так квалифицировать, хотя кто в данном случае журналист, как не общественный деятель?

Я просто обозначаю, что есть минирование этой поляны, причем минирование идет постоянно. Последняя «фенька» — обязать агрегаторов новостей нести ответственность за информацию и чуть ли не за комментарии. Тогда просто все агрегаторы новостей надо закрывать, а среди них есть очень хорошие. А они не хотят подвести под агрегаторы тот же Facebook.

И вот постоянно идет «экстремизм», а что такое экстремизм — никто не объясняет. Скажем, известно, что два сайта, «Грани» и «Ежедневный журнал», закрыты за экстремизм. Два года идут суды, их ведет лучший юрист Галя Арапова, и они не ничего могут добиться. Прокуратура говорит: «Ну, вот, общая направленность…» — А где текст? Что конкретно вы нам инкриминируете? Поскольку я юрист в анамнезе, я понимаю, что так не может быть, но так, тем не менее, есть.

У «Новой газеты» тоже есть предупреждение за экстремизм. Оно прилетело в виде замечания к заметке Юлии Латыниной. Что именно там экстремистского? В любой момент второе предупреждение, — и газету могут закрыть.

Кроме того, есть травля со стороны коллег. Недавно на НТВ прошел фильм, назывался он «Должники госдепа». Показали лучших региональных журналистов, они все известные, их не так много — единицы. Они все действительно получали кредиты у придуманной Соросом структуры Media Development Loan Fund. Они получали кредиты, они их отдали, и понятно, на что они их потратили. 10 лет назад они покупали оборудование — печатные машины. И вот теперь прискакали эти веселые ребята с НТВ и черт-те чего наснимали.

Всех обозвали, что они все «на крючке у госдепа»; никаких доказательств, ничего.

Я просто рассказываю про то, что еще и с этой стороны есть опасность для тех, кто хочет заниматься журналистикой, и это дело совсем не пустое, потому что мы помним, что «болотное дело» начиналось с «Анатомии протеста». И черт знает, что за этим последует.

С одной стороны, есть постоянные риски, с другой стороны, есть пряники.

В течение двух лет мы проводили социологию. Нам стало интересно понять, что же представляют собой региональные газеты; выше мы не замахивались. Можно, конечно, проанализировать контент федеральных каналов, например, но на это нужны большие деньги: социология — достаточно дорогая штука.

Последний, второй год нам удался. В пяти регионах российских у нас пять экспертов прочли все текстовые СМИ за один день, выбранный произвольно: газеты, еженедельники, ближайшие к этому дню, все сайты. И они ставили галочки по методике, которую предложили социологи. Темы — человек, власть, НКО; тональность — положительная или отрицательная. Плюс были некоторые коэффициенты — объем материала, тут больше внимания, тут меньше внимания и так далее.

Мы сначала исходили из наивного предположения, что есть государственные СМИ в регионах — они будут хвалить власть, а есть частные — они будут более критически к ней относиться. Оказалось, это очень наивно, потому что 60 процентов газет и сайтов, которые мы анализировали, сказали, что они частные.

Но это только верхний слой, за которым ничего не понятно; надо на уровень ниже спуститься. Становится понятно, что эти частные — как раз про бизнес, о котором Волин говорит.

Все эти частные сидят на так называемых договорах об информационном обслуживании. Это, оказывается, существовало очень давно, но тема появилась после скандала с Аксаной Пановой в Екатеринбурге.

Путин назвал цифру со слов «Народного фронта» — 35 миллиардов рублей в 2014 году. Это полмиллиарда долларов, но это далеко не все — это только из региональных бюджетов. Плюс к этому есть Russia Today — это 15 миллиардов рублей отдельно. Первый канал, второй канал — они вроде бы частные, там вроде «Медиагруппа», Ковальчук, Лесин покойный, — но на самом деле туда вливаются какие-то деньги, и это все близко к государству.

Господдержка может быть побольше, может — поменьше, но мы сумели доказать четкую зависимость. Хотя там и доказывать вроде нечего, но это нужно для разговора — для того, чтобы я смог на Совете по правам человека об этом Путину сказать. Нужна была социология, потому что иначе это будет общий разговор.

А так — вот вам, пожалуйста, результаты. Абсолютно четкая зависимость: там, где появляется государственная денежка, исчезает критика.

В чем заключался пафос моего выступления? Владимир Владимирович, это вы назвали цифру — 35 миллиардов. Это вам и мне как налогоплательщику стоит 35 миллиардов. Что мы имеем за эти 35 миллиардов? Мы имеем абсолютную жвачку.

Когда мы читали, мы отбрасывали «как солить грибы» — это не журналистика. А среди содержательных 80% — это мелкие материалы объемом до двух с половиной тысяч знаков, пресс-релизы, которые даже не журналисты пишут — им спускают эти пресс-релизы из органов власти и полиции.

И главные редактора мне объясняют: «Понимаешь, у меня есть три девочки, а ты хочешь, чтобы я занимался расследованием, или они очерки писали. Во-первых, они давно забыли, как это делается, и никто их не тренирует, школа-то пропала. Во-вторых, эта девочка для того, чтобы написать очерк, должна две недели работать, не говоря о том, что она сначала должна была поучиться. А она мне за день забьет полосу — так это на профессиональном языке называется, — этими пресс-релизами за милую душу».

И все сидят, все довольны, никому ничего не нужно, и картина очень унылая.

Вот общая картина российской прессы, и этот вывод. Мы не имеем социологии, хотя дайте денег — мы вам ее сделаем: картина абсолютно та же и на федеральных каналах. Это полная бессмыслица: никакой информации, все заполнено какими-то развлекухами, и на этом фоне мелкие «приехал — уехал».

Вот как это выглядит в провинции: «Губернатор такой-то посетил, открыл, сказал». Это совершенно не складывается ни в какую картину. Наш социолог придумал для этого замечательный термин «магическое присутствие власти». Вот, человек открыл, посмотрел — ну, все хорошо, магически власть на месте, она приехала, заявила, победила, деньги у нас в кармане есть, работать не надо, договор мы выполнили — красота.

С одной стороны — минное поле, тебе башку отрубят, если ты что-то не то сделаешь. Причем ты не очень хорошо понимаешь, что можно, а что нельзя. С другой стороны — ручеек, копеечка идет. В этой ситуации только сумасшедший будет лезть и чего-то добиваться.

К счастью, такие сумасшедшие не переводятся, они всегда есть и в провинции. Тот же Игорь Рудников, которого порезали ножом, из породы таких сумасшедших.

И буквально в каждом российском регионе есть такой человек, который начинает отвязываться в интернете. Есть такой Сергей Резник, он сейчас сидит в Ростове, — умный парень, хороший, но, поскольку его все время тыркали, он тоже начал отвечать. Обозвал судью, написал, что она крокодилица, в результате за это он и сел. Он допек, его допекли, и в результате он сидит третий год, скоро должен выйти.

Журналистика вообще не может исчезнуть. Что такое журналистика в моем понимании? Это не обязательно профессиональная журналистика. Вот пример: август 2010 года, Путин совершает автопробег на желтой автомашине Lada Kalina по маршруту Хабаровск—Чита. Каждый день его показывают, ништяк, он едет на желтой Lada Kalina, хвалит, какая хорошая машина. Вдруг 31 августа появляется группа — Клуб любителей внедорожников «Диверсант» из Читы. ФСО их почему-то не поймала, они, наверное, сбоку зашли и с 10 метров снимали этот кортеж — все этот ролик в YouTube увидели. Там, правда, матерная лексика, но все остальное очень интересно.

Оказывается, там три Lada Kalina: последняя уже едет в кузове эвакуатора, одна запасная, на одной он едет, а весь основной кортеж состоит из BMW, все зарубежные машины, и скорая помощь. И это все тянется длинной-длинной вереницей. И ребята снимают это все айфоном, выкладывают в интернет, эта запись набирает тысячи и тысячи просмотров.

На самом деле эти ребята, судя по их поведению, — путинский электорат, электорат власти. Вряд ли им приходило в голову, что то, что они делают, имеет отношение к журналистике и влияет на ее судьбы. Но они разоблачили пропаганду телеканалов, и по сути этот мотив — разоблачение лжи сильных мира сего — и есть журналистика. Потом она может принимать разные формы, но этот мотив был всегда, испокон века.

Древнем Риме трибуны, которые выступали от плебса, в принципе делали то же самое. Они говорили в публичном пространстве: «Ты врешь, это не так».

Хотя потом от журналистики можно уходить в пропаганду. Она может быть погуще, может быть пожиже, но стержень — вот это.

В любой стране, в любом государстве, при любом режиме есть некоторое публичное пространство. Другое дело, что оно может быть совсем маленькое и в нем может быть очень опасно.

Я неоднократно говорил с Людмилой Михайловной Алексеевой относительно бюллетеня «Хроника текущих событий», который она печатала на машинке в четырех экземплярах — больше просто не влезало. Я говорю: «Людмила Михайловна, это же была журналистика — собиралась и очень тщательно проверялась фактура про диссидентов, кто где сидит, все это размножали, неважно, в четырех экземплярах или больше; получилось бы у вас 400, вы бы и 400 печатали». Она говорит: «Мы никогда себя так не оценивали, но в принципе, действительно, это была журналистика, и за это мы шли в тюрьму». Она единственная, кого выслали; все остальные сели.

В общем, этим всегда кто-то занимается, такие люди всегда есть.

Что эти ребята из Читы сделали? Они среагировали на публичную ложь. Если бы это была ложь частная, то это никому не интересно.

Труднее всего объяснить власти, что про правду неинтересно писать — это не журналистика. То есть это тоже журналистика, но совсем жиденькая. Журналистика — это когда вы соврали, а я говорю: «О, я вас поймал!» Им это не нравится, но в Англии, где мы находимся, общество понимает, что это важная функция, что нужны такие гады, которые все время будут разоблачать, подстерегать кого-то. Это очень важная часть общественного пространства, необходимый элемент публичности.

Поскольку в России это разрушается и кнутом, и пряником, и школа исчезает, все это уходит в интернет, а в интернете часто приобретает очень странный вид.

Вот я в Самару приехал, хотел встретиться с губернатором. Он со мной встретиться почему-то не захотел, поэтому я цитировал его выступление как раз в день, когда я там был, — он выступал перед активом области.

Прямая цитата: «У нас могло быть все, а сейчас нет ничего. АвтоВАЗ уже не приносит, в Самаре мусорные свалки в городе. В сетях идет война, она выгодна узкому кругу лиц, они дестабилизируют, чтобы правили не власти, чтобы диктовать свои условия. И эта история с блогером запущена, чтобы расколоть общество. Нам нужно увлечь молодых людей, чтобы они плавали, играли, нужен генетический потенциал. Наши враги — это Дядя Сэм и вообще США, а также люди из девяностых, которые пишут в сетях, и, конечно, недостаточное сплочение. Демократия, каждый, что хочет, говорит, — это не демократия. У нас в Самаре это болезнь. Нас не понимают пензенцы, ульяновцы — никто не понимает. Нет, мы не такие, мы другие». Вот уровень его риторики — это губернатор говорит.

А вот совершенно фантастическая история: бывший губернатор Титов в этом марте признался, что в 2007 году мошенники выманили у него 6 миллионов долларов. Пока он был губернатором, а потом членом Совета федерации, он как-то стеснялся вспоминать, а тут признался. Россию эта история поразила. Пришли какие-то мошенники, убедили его, что надо вложиться в какой-то специальный правительственный фонд, и Буратино закопал свои денежки, чтобы они там в два раза увеличились. И вот он говорит: «Да, меня обманули, я требую возбуждения уголовного дела».

В Самаре совсем все мертвое: какие-то газеты выходят, и когда вы начинаете их читать, вы понимаете, что это то, во что заворачивают селедку, а больше ничего. На этом фоне есть сайт Сергея Курт-Аджиева, ему дает интервью Титов — ценный инсайдер: он анализирует политический расклад. Он приводит полные фамилии, я их в газете все повычеркивал. Он говорит: «Давай порассуждаем. Б., как ты видишь, де-юре от всего избавился, значит, он хочет быть депутатом. Если не получится, он отойдет, но пока хочет. Ч. некуда деваться, иначе сожрут, все-таки он много своих денег вложил в ''Крылья Советов'', обанкротил предприятие. Но ''Крылья'' вышли в премьер-лигу, поэтому надо оставаться. М. друг Бабича, Бабич — это округ. Почему не остаться, если ты друг Бабича? С. — друг Дворковича, играет с ним в шахматы, тоже — зачем терять такого? М. близок группе Хирурга — это мотоциклетные которые, у него жена теннисистка, образованная».

Когда я это читаю, у меня возникает вопрос: а кто из нас агент? Потому что то, что он рассказывает, — это агентурное донесение, вот так они пишутся. Такого-то видели вчера в ресторане с тем-то, а тот с тем-то вчера играл в крокет на Сент-Джеймс-cквер. А сегодня он, может, играет во что-то другое с кем-то другим.

Тут мы начинаем понимать, как функционирует власть. С одной стороны, на уровне риторики — Дядя Сэм, иностранные агенты, госдеп, с другой стороны, постоянно необходимо следить, кто с кем, кто, кому, чего.

И когда мы это понимаем, нас перестает удивлять история про 6 миллионов долларов. Ему просто пришло агентурное сообщение, что надо туда вложить.

Теперь в этом пространстве появляется некий блогер Бегун. Скандал в Самаре разгорелся, потому что блогера Бегуна поймали на совершенно реальном вымогательстве. Он вымогал у коммерсанта миллион рублей, но, когда его арестовали, он зачем-то стал рассказывать то, что не имеет к этому вымогательству никакого отношения: «Вы знаете, я работаю на губернатора, мне платят 3 миллиона рублей в год, и губернатор мне дает задания, кого мочить и что делать».

И он очень интересно рассказывал, что есть три направления: экономика, политика и педагогика. Педагогика — это самое интересное: «По педагогике я получаю задание, и я должен, скажем, для Васи Иванова обозначить некий придуманный риск — что-то кто-то про него сказал. Тогда Вася Иванов прибегает к губернатору, губернатор его хлопает по плечу и говорит: ''Ну ладно, разберемся''. Мне звонят, я снимаю материал, а Вася Иванов чем-то уже обязан губернатору». Вот это у них называется «педагогика».

А блог у него похабный, он пишет то про девочек, то про машины, только вставляет эти штуки. И он рассказывает: «Из моего блога по заданию губернатора берут информацию; я ее туда направляю, и из этого пишут записки, отправляют в Кремль». И мы понимаем, что, мать честная, в Кремле-то, может быть, так же все понимают. Тут у них иностранные агенты, тут кто-то вчера играл в преферанс с тем-то.

Когда вы видите мир так, вы понимаете, что публичное пространство исчезло.

Феномены типа этого блогера Бегуна, я думаю, — не какое-то исключение. Получается, что они сами заплатили за этот придуманный мир, сами в него поверили и принимают решения, исходя из этого. И кого там интересует экономика, что с ней? Важно не пропустить, когда этот туда побежит, надо будет его поймать, денег вложить.

В чем я вижу, что журналистика есть как явление? Жан Бодрийяр придумал слово «симулякр», которое сейчас очень много объясняет. Он дает такое определение симулякру: это некий объект, которому ничто не соответствует в онтологическом ряду бытия. Условно говоря, бог создал мир с какими-то своими законами, это есть онтологический ряд. Он создал человека, наделив его творческими способностями. Человек этот онтологический мир не очень понимает или понимает постепенно; не поймет никогда. И он начинает придумывать какие-то мифы. И появляется вторая реальность. Но симулякр, по постмодерну, — это не просто сказка про то, что Земля стоит на трех китах. Вторая реальность начинает работать как образующая собственные последствия.

Создали симулякр, но туда поехали реальные люди, которых там совершенно реально убивают.

Суд превращается в симулякр, суд нужен уже как приставка к телевизору. Я не имею в виду массу уголовных дел, но суд по политическим делам — это просто приставка к телевизору.

«Болотное дело» не имеет никакого другого смысла, кроме пропаганды. Потому что нужно показывать и обозначать угрозу: ребята, так не делайте. Это чистый симулякр, но за это люди сидят в тюрьме. То же самое с выборами — они превращены в симулякр, но реально какие-то люди попадают в депутаты, что-то в результате происходит.

Постмодернизм — очень удобная конструкция для объяснения сегодняшнего мира. Действительно, очень многое становится понятно, когда кто-то частично, кто-то полностью принимает постулаты постмодернизма.

Правды и лжи нет, разобрать их невозможно. Если нет правды и лжи, то нет и добра и зла. Вместо коммунизма в России построили постмодернизм, и опять — впереди всей планеты.

Во всем мире сейчас огромная проблема с виртуальной реальностью, но в России — как нигде, самые красивые симулякры. Короче говоря, Россия — родина слонов.

На мой взгляд, задача журналистики, в отличие от пропаганды, — это разоблачение симулякров. И тут у нас появляются шансы.

Люди убиты на Донбассе, вот труп — это онтологическая реальность. Можно героизировать этого человека, но если ты не признаешь, что кто-то его туда направл<

© 1993-2016 Совет при Президенте Российской Федерации 
по развитию гражданского общества и правам человека

Ошибка в тексте? Выдели её и нажми:
ctrl + enter

 

Предыдущая версия сайта